evkam (evkam) wrote,
evkam
evkam

Category:

Феномен Сарнова.(Бенедикт Сарнов. Феномен Солженицына)

ФЕНОМЕН САРНОВА. (Бенедикт Сарнов. Феномен Солженицына).

То что явление Солженицына в литературе 60х было «огнем с неба» автор фундаментального труда не отрицает. Напротив, признает и его литературную уникальность и совершенно невероятную энергию противостояния, позже переросшую в энергию заблуждения.

В 850 -страничном труде по большей части «говорят документы». Здесь исследователь продолжает линию, ставшую стержневой в «Сталине и писателях» - документы-свидетели скажут куда больше, чем авторский текст. Требуется от автора — найти правильное место каждому свидетельству, структурировать поток. Впрочем и авторского голоса в книге немало. Знающнго предмет и ироничного.

Сарнов был среди молодых романтиков, собиравших подписи. Писателей под коллективными письмами в поддержку солженицынского «письма IV съезду писателей СССР..Не жалеет. Но... тогда же начались «первые недоумения». Стал он наблюдать в писателе-явлении этакую уверенность в своем мессианстве, и диктуемую этой уверенностью привычку идти напролом, подминая людей и обстоятельства. Ну и само собой, давно уже говоренное про нобелнвского лауреата — ретроград, под конец жизни прикативший к мракобесию и фашизму.

Все бы правильно. Только вот беда-показать все вышесказанное стало не конечным итогом, а своего рода сверхзадачей, целью исследования Сарнова. И на пути к этой цели он часто проявляет те качества, которые приписывает своему герою. Использует только документы и свидетельства, помогающие доказать исходеый тезис. Прочие жепланомерно отбрасываются. Вот и случаются некоторые неувязки.

Вот рассказывает маститый критик о заседании московской секции Союза писателей РСФСР на котором обсуждался «Раковый корпус» Солженицына. Заседание, как известно, состоялось 16 ноября 1966го года. Но дотошный исследователь и свидетель почему-то произвольно меняет дату на 1968 год. Точнее говоря, в собрании сочинений Солженицына, изданном «Посевом» почему -то датой обсуждения «Ракового корпуса» указан ноябрь 1968го. И Сарнов нигде не исправляет оплошность. Ошибка, небрежность? Не знаю. И как минимум одной существенной неточностью грешит издание, на которое неоднократно ссылается Сарнов.

Но куда интереснее рассказ Сарнова о самом заседании. Автор опирается на стенограмму заседания, включенную в шестой том собрания сочинений Солженицына, изданного «Посевом». Посему автор не собирается пересказывать ход обсуждения. «Расскажу лишь о том, что в стенограмму не попало. Не попал, например, скандальный эпизод, связанный с моим выступлением» (Сарнов. с. 56).

У меня нет при себе издания «Посева» но есть другое хорошо известное издание — сборник документов о Солженицыне «Слово пробивает себе дорогу». (М.1998). Там на страницах 276 -278 полностью приведено выступление Сарнова, в том числе «скандальный эпизод». Почему не воспользоваться этим изданием, куда более полным и доступным читателю?

Но интереснее всего загадочные расхождения между стенограммой заседания и личным свидетельством Сарнова проявляются в его рассказе о конце обсуждения. Надо сказать — принципиальные. Вот что рассказывает Сарнов:

«Когда мы вернулись в зал, спектакль приближался к финалу. Березко уже произносил какие-то обтекаемые слова. Но тут из зала послышались выкрики.

  • Резолюция!

  • Надо принять решение!

  • Какое еще решение?

  • А вот такое: собрание московских писателей считает, что повесть Солженицына должна быть опубликована.

  • Но у нас нет таких полномочий! - задергался до смерти перепугавшийся Березко. - это не наша прерогатива!

  • Значит мы должны обраттиться с таким требованием....

  • К кому мы должны обратиться? Куда мы можем обратиться? - Беспокойно вопрошал несчастный Березко.

    И тут на трибуну вышла Белла Ахмадулина....

  • Если нам не к кому обратиться, давайте обратимся... - воздев свои изящные руки к потолку она пропела — к Бо-огу!». (Сарнов. с.58-59).

    Так финал заседания описывает единственный оставшийся его участник. Но стенограмма заседания («Слово пробивает себе дорогу» с. 296-297) фиксирует более чем доброжелательную атмосферу в которой было принято решение о публикации. И главное — никакого упоминания о коротком и ярком выступлении Ахмадулиной. В 1993 году журнал «Контитнент» публикует в числе других документов ЦК КПСС о Солженицыне Докладную записку отдела культуры ЦК о том самом обсуждении. Приведен список выступавших. И опять — Ахмадулиной — нет!

  • Могла ли вольнолюбивая но все же СОВЕТСКАЯ поэтесса аргументировать необходимость публикации повести апелляцией «к Бо-огу!»? Могла ли она рассчитывать, что такаятакая аргументация может быть убедительной для советской литературной верхушки?

    Важнее конечно не это. Весь рассказ Сарнова об обсуждении рисует нам четко вычерченную схему: Кондовые бюрократы от литературы- наивные правдоискатели, защитиники автора «Ракового корпуса». Наконец сам Солженицын «апостол точного расчета»— для которого те и другие — лишь пешки в многоходовой игре.

  • Протокол же фиксирует вполне доброжелательный тон обсуждения. За что, видимо его организаторы и удостоились гневной отповеди Отдела Культуры.

  • Cам Солженицын так пишет об обсуждении: «И превратилось, обсуждение не в бой, как ждалось, а в триумф и провозвещение некой повой литерагуры – ещё никем не определённой, никем не проанализированной, но жадно ожидаемой всеми. Она, как заявил Каверин в отличной смелой речи (да уж мною лет им можно было смело, чего они ждали!), придёт на смену прежней рептильной литературе. Кедриной и говорить не дали: демонстративно, повалом, вслед за Виктором Некрасовым, стали выходить.”.

  • Все это куда больше согласуется с протоколом обсуждения. Ну не было там никакого бунта молодежи!

  • Или вот эпизод с Александром Горловым, добровольным помощником Солженицына, которого КГБ арестовывает на даче главного героя. Арестовали «люди в штатском», но отвезли в милицию, где избили, но отпустили домой, потребовав подписку о неразглашении. Горлов дать такую подписку отказался. Тогда «главный» пригрозил ему крупными неприятностями, если расскажет обо всем Солженицыну. Но Горлов, естественно, рассказал. И Солженицын тут же решил эпизод обнародовать.

  • Криминал же, с точки зрения Сарнова, заключался в том, что Солженицын сделал то не спросив разрешения Горлова, а напротив постаравшись убедить того в необходимости публичного протеста.Сарнов цитирует по биографической книге Людмилы Сараскиной мотивировку Солженицына в письме Горлову

  • «Хочу, чтобы вы ясно поняли, и поверили мне и доверились: только предельная гласность и громкость есть ваша надежная защита.» (Сарнов. с. 345). И здесь же цитирует замечание самого Солженицына о том что «взорвавшийся подкоп кажется опалил брови самому Андропову».

  • Так имело ли обнародование инцидента какие-то последствия для Солженицына и окружающих его людей? Сарнов с сарказмом замечает: «Опалило или не опалило лицо самому Андропову, это,как говорили герои Зощенко,еще вопрос и ответ».

  • Конечно, даже самый дотошный исследователь может не располагать всеми документами. Но Сарнов досконально знает книгу Сараскиной. И не может не знать что о последствиях обнародования инцидента там сказано весьма конкретно.

ì

В тех же днях на дачу Ростроповича позвонил «от министра» некий полковник Березин и чрезвычайно вежливо, даже галантно, заверял (с ним разговаривала Аля), что это — не они, это — милиция

    «Солженицыну, — докладывал Андропов в ЦК, — будет заявлено, что участие КГБ в этом инциденте является его досужим вымыслом, весь эпизод носит чисто уголовный характер, и поэтому ему следовало бы прежде всего обратиться в органы милиции. В целях нейтрализации невыгодных нам последствий считали бы целесообразным поручить МВД СССР утвердить версию “ограбления” по линии милиции». (Л.Сараскина. Александр Солженицын.

И не потому ли судьба Горлова в эмиграции сложилась весьма благополучно,что КГБ «отыграл обратно»?

Так что лицо Андропову (точнее его ведомству) обнародование инцидента с Горловым «опалило» весьма изрядно. Но автор исследования и старинный знакомый своего героя предпочел этого «не знать» чтобы не нарушать целостности «феномена» («циник, «апостол точного расчета»).

Тема «антисемитизма» Солженицына то подспудно то явно разрабатывается уже пятьдесят лет, с момента его первой публикации. Естественно, сию тему автор разрабатываемого в определенном ключе «Феномена Солженицына» обойти никак не мог. Компроматом, конечно же стала «линия Богрова» убийцы Столыпина. По убеждению целой плеяды исследователей «еврейская» мотивация убийцы Богрова придумана исключительно Солженицыным и доказывает его полускрытый антисемитизм.

«Август Четырнадцатого» я впервые прочитал более 20 лет назад и психологический портрет Богрова считаю одной из бесспорных удач автора. Человек, запутавшийся в своих отношениях с властью и революционерами, переходяший от отчаяния к авантюрам. Но где же там «еврейская линия»?

Да в мотивации Богорова в романе присутствует желание отомстить за угнетение евреев в царской России. Но оказывается (в глазах множества критиков писателя и его романа) эта линия в характеристике Богрова — главная и изобретена самим Солженицыным. А раз так писатель — безуслоный антисемит!

Солженицын ответил на «разоблачения» в письме американскому издателю Ричарду Гренье.

«Дорогой г-н Гренье! 
Действительно, я считаю невозможным для писателя выступать в роли адвоката собственных произведений, да ещё прежде их публикации. 
Не скрою, я был чрезвычайно удивлён, что в Соединённых Штатах дискуссия об „Августе” началась — 1) когда книга недоступна никому из читателей; 2) с наклейки на неё политических ярлыков. Такую практику по отношению к моим книгам до сих пор применяли только в СССР. 
Что касается ярлыка „антисемитизма”, то это слово, как и другие ярлыки, от необдуманного употребления потеряло точный смысл, и отдельные публицисты и в разные десятилетия понимают под ним разное. Если под этим понимается пристрастное и несправедливое отношение к еврейской нации в целом — то уверенно скажу: „антисемитизма” не только нет и не может быть в моих произведениях, но и ни в какой книге, достойной звания художественной. Подходить к художественному произведению с меркой „антисемитизм” или „не-антисемитизм” есть пошлость, недоразвитие до понимания природы художественного произведения. С такой меркой можно объявить „антисемитом” Шекспира и зачеркнуть его творчество. 
Однако, кажется, „антисемитизмом” начинают произвольно обозначать даже упоминание, что в дореволюционной России существовал и остро стоял еврейский вопрос. Но об этом в то время писали сотни авторов, в том числе и евреев, тогда именно не-упоминание еврейского вопроса считалось проявлением антисемитизма, — и недостойно было бы сейчас историку того времени делать вид, что этого вопроса не было. Чтобы не повторились ужасы, которые человечество совершило над собой в XX веке, все виды революционного и этнического геноцида, — надо изучать историю, как  на была, подчиняясь лишь требованию исторической истины, а не оглядываясь на возможную сегодняшнюю цензуру, „что скажут” или „как это будет принято” сегодня. 
Я развёртываю „Красное Колесо” — трагическую историю, как русские в безумии сами разрушили и своё прошлое и своё будущее, — а мне швыряют в лицо низкое обвинение в „антисемитизме”, используя его как дубину, низменно подставляют цепь ложных аргументов. 
Все предъявленные до сих пор в прессе претензии к моей эпопее в её исторической части — либо опираются на неверные сведения, либо просто голословны. Что касается Богрова, то я не только досконально изучил и использовал в с е относящиеся к нему материалы, но в объяснение его действий принял мотивы, выдвигаемые его родным братом, который написал об этом книгу (В. Богров. „Дм. Богров и убийство Столыпина”. Берлин, 1931, изд-во „Стрела”)»

И Сарнов это письмо приводит. Как будто — полностью. Как будто — полностью. (стр. 754). На самом деле — опуская ключнвой последний абзац, где как раз и говорится, откуда собственно взялась «еврейская» мотивация у романного Богрова. Обратившись же к указанной книге (выложенной в Сети) можно видеть, что Солженицын попросту приводит показания Богрова на суде, цитированные его братом.

Обо всем этом из исследования Сарнова узнать невозможно.

Подобными мелкими и крупными «неточностями» объемистый труд Сарнова буквально испещрен. Для чего?

Не для того ли, чтобы прикрепив крупнейшему русскому писателю вздорный ярлык «фа шиста» и «антисемита» избежать серьезного разговора о проблемах, которые он ставит в своем творчестве?

«Переход на личности» в данном случае очень помогает.

    Subscribe

    • Post a new comment

      Error

      Anonymous comments are disabled in this journal

      default userpic

      Your reply will be screened

      Your IP address will be recorded 

    • 0 comments